Я уважал ее, шалаву,
    за независимость манер,
    за стоицизм, за легкость нрава
    и малый дерзости размер.
 
    Она жила на остановке,
    бездомностью не тяготясь.
    За мусор было мне неловко.
    Она – не замечала грязь.
 
    Она приветственно кивала;
    мелькал за ухом клок седой....
    Я наделял ее, бывало,
    дешевой покупной едой.
 
    Но, соглашаясь на сближенье,
    сама не проявляла прыть;
    никто не мог за угощенье
    ее симпатию купить.
 
    Бродяжка нашего квартала;
    жила, не тратя лишних сил...
    И лишь когда ее не стало,
    я понял, что ее любил.