← ПЕСНЬ ШЕСТАЯ ОГЛАВЛЕНИЕ ↑

 

ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ

 
Надоело вам? Ну что же,
принуждать мне вас негоже;
продолжаю зря марать
в клетку общую тетрадь...
Да, герой мой – не Онегин,
а в строках сих мало неги
(правда, и читатель мой –
не Белинский никакой).
И жена героя Маня –
персонаж не без изъяна,
хоть коня, схватив клюку,
остановит на скаку.
Вот вам участь всех хазарок:
муж – герой, умён и ярок,
а в быту – всё делать ей;
что, по-вашему, важней?..
И она себе решила,
что должна семью хоть силой
не пускать в Итильский край,
а свезти в Заморский рай, –
ну, туда, где деловито
тянутся на запад стриты
и, асфальтом съев стерню,
прут на север авеню,
где Ратмира ангел сладкий
столбенеет в плащ-палатке,
прямо с корабля на бал
люди живы за металл,
а хоть чью совкову гордость
вмиг развеет в клочья норд-вест,
чтоб не смел смотреть пока
на буржуев свысока...
Что ж, она к послу Заморья –
темной ночью, с ветром споря –
побрела... Чу! шум и гам:
ведь хазарки все – уж там
(в каждой очереди, братцы,
за первейшим не угнаться:
хоть приди чуть свет с утра –
занимал он со вчера).
Ноги босы, грязно тело,
стая туч летит без дела,
свищет ветер, валит снег
на 7000 человек.
Мужиков в толпе не видно, –
сесть в тюрьму боятся, злыдни,
за попытку, яко тать,
из Сусекии удрать...
6 утра; играют гимны,
у церквей сбирают гривны;
а к послу – по трое в ряд
три версты дурех стоят.
7 звонят; светать не хочет,
но кричит проклятый кочет;
от хазарок-молодух
ввысь исходит бабий дух.
8 бьет на Спасской башне;
кто грызет пирог вчерашний,
кто-то спит, а кто уж нет,
кто-то ищет туалет...
9 бьют. Гуторят бабы:
«Открывать прием пора бы».
Стали тетки косы вить,
чтоб посла в себя влюбить.
В 10 – крики: «Начинают!»
Вдоль толпы стрельцы шныряют,
как заметят мужика –
в «воронок» его пока.
Бьёт 11: касатки,
время общей физзарядки!
Все задвигались, но вдруг
придавили двух старух.
Полдень; солнце воздух греет,
в чернобурках дамы преют,
а идущий мимо люд
мрачен, зол, угрюм, надут...
Час пополудни; не вскоре
попадете вы в Заморье, –
неторопко зимним днем
у посла идет прием!
2 часа; звонят к обедне
с колоколенки соседней;
снег искрится; 3 часа;
вянет женская краса...
Вот 4 отзвонили;
эх вы, бабы, вы забыли,
что посол, скорей всего,
в рай не пустит никого.
5 часов; ух, холодает!
Очередь не убывает,
и надежда-егоза
замерзает, как слеза...
6 часов; стоят дурехи
(мужикам уж стало б плохо);
может, надобно не спать,
в полночь очередь занять?..
7 часов. «Прием кончаем!» –
загремел посол ключами,
и последней из тетерь
Маня заскочила в дверь.
Перед ней (уж вы терпите!)
сам посол был, Mr. Питер,
из Заморья визитер
(и заморский же Майор).
Он сказал Марии: «Ну-тка,
у тебя – одна минутка,
чтобы слезно изложить,
что хазарам тяжко жить,
что Итильский трудный климат
твоего сынка не примет,
что, помимо всяких квот,
ты – Заморья патриот...
Все означенное выше
я раз сто сегодня слышал;
эта песня хороша,
повтори-ка не спеша!»
Маня пискнула – и смолкла:
видит, что не будет толка, –
знать, решил заморский царь,
что их рай – не для хазар...
Из парадного подъезда
вышла вон, с крылечка слезла;
трижды прокричал петух;
свет в дому посла потух.

*  *  *

Да, Мария... Горько, стыдно,
беспринципно и обидно:
побывавши у посла,
идеал ты предала!
(Был бы толк – сказали б люди:
«Победителей не судят», –
так что, главный в том скандал,
что постиг тебя провал).
Ведь Захар-то в это время
тянет бранной службы бремя,
чтоб попасть – куда? – в Итиль!
А Заморье – низкий стиль...
Чтоб вину свою загладить,
принялась Мария ладить
к переправке за кордон
книг Захаровых вагон:
грамоты берестяные
и таблички восковые,
палимпсесты и папирус
(и когда же съест их сырость!),
глиняных таблиц торосы,
папильотки, папиросы,
промокашки с кучей клякс, –
в общем, всякий пипифакс.
А на каждое изданье
надо получить заране
(не хватает прямо зла!)
разрешенье от Гребла...
Маня список составляет
и в Гребло, вишь, представляет;
там Бумажная Душа
лист читает не спеша:
– Что-то книги староваты;
видно, с антиквариатом.
Ну-ка, что у них внутри?
Так и есть, да ты смотри:
ишь, «язык – ну ты подумай! –
в белом соусе с изюмом».
Слушай-ка, возьмись за ум:
где язык взять и изюм?!
Или вот – ведь бред же пьяный:
«Как приготовлять фазанов».
Что еще тут есть у нас?
Вот те на, «Медовый квас»:
«Положи, во-первых, в кадку
добрый фунт изюмин сладких,
да лимонов пять, причем
тонко резаных кружком;
да добавь туда инжира,
патоку (ковша четыре),
восемь вёдер кипятка –
и передохни пока.
Дав остынуть, понемножку
всыпь туда муки три ложки,
чашку чайную дрожжей,
и воды холодной влей.
Как всплывут лимоны в кадке,
квас разлей в бутылки хватко,
пробки хорошенько вставь
и на холод их поставь».
Древний труд, определенно:
где сейчас достать лимоны?
В общем, нам самим нужны
летописи старины.
Так, вот свиток поновее;
что здесь? – «Завтрак книгочея»:
«городская» колбаса –
наша гордость и краса
(костная мука, коняга,
пара крыс, крахмал, бумага),
масло (списано в Покров
с долговременных складов),
сыр швейцарский (марки «200»),
чай индийский Мосгортреста
(с холмов Грузии притом!)
и талон на сахар в нём».
Между прочим, тайна это –
наша местная диета!
К ВЫВОЗУ ЗАПРЕЩЕНО.
Что там дальше? Вот оно:
– Бинвальд, «Горе полной чашей»
(в общем, линия там наша,
без уклонов, блин, и схизм);
– некто Митин, «Итилизм –
разновидность шовинизма
и расизма». (Афоризма!
Так и просится в плакат!..)
– Л.Бернштейн – плагиат? –
«Итилизм как разновидность
шовинизма и расизма».
(Надо б записать в букварь...)
– Цезарь (ишь ты!) Солодарь,
«Бывшие» и «Фарисеи»;
– также дважды – Е.Евсеев:
раз – «Фашизм под голубой
(или желтою?) звездой»,
два – «Враг мира и прогресса»
(князь, блин, Тьмы, как пишут в прессе,
демон Зла и Божий гнев).
Далее:
– Корнеев Лев,
вновь – «Враг мира и прогресса»!
(Плагиат? Так ведь – не пьеса;
в вёдро, в первый же четверг,
разберемся...)
– Гольденберг,
«Итилизм: лицо и маски»;
– Е.Модржинская, В.Лапский,
«Итилистский яд» (злой сон:
князь Олег им умертвлен!..)
– Сойфер – мастер, блин, лиризма –
«Крах теорий итилизма»;
– Иванов – вот героизм! –
«Осторожно: итилизм!»
...Что ж, такие сочиненья
почитать, под настроенье,
и в Итиле не грешно...
К ВЫВОЗУ РАЗРЕШЕНО.

*  *  *

И настали – как сказать бы? –
у Марии дни не бабьи,
всякий день тебе – мигрень,
но отнюдь не женский день:
надо ж вывезти кафтаны,
шифоньер, фортепиано,
восемь ваз из хрусталя
и – деньгами – три рубля.
Побежала Маня сразу
до Посыльного Приказу, –
там, вишь, до Итиля аж
могут переслать багаж...
Только там сказали Мане:
– Получи-ка ты заране
дозволенье и «добро»
вывозить свое добро.
Для того должна ты срочно
на осмотр представить очный
весь багаж культурный свой
на Неглинной, дом 8ой
(там не прачечная, дура, –
Министерство там культуры!);
также посети-ка, блин,
Комсомольскую, 1;
да сходи не для блезира
на Фадеева, 4,
дабы отстоять в бою
фисгармонию свою;
посетив затем без гнева
Чехова, дом 29,
на Рабочую шустри,
в зданье 93;
на Суворовском бульваре
(дом 12а, в амбаре)
предъяви-ка, не шаля,
все фарфоры-хрусталя...
Маня, плача втихомолку
и совсем уж сбившись с толку,
кинулась по адресам...
Я запутался в них сам.
Расскажу-ка я сначала:
сперва Маня побежала
на Суворовский бульвар,
дом 12а, в амбар;
после – в очереди длинной
в номер 8 по Неглинной
отстояла десять дней
(грусть-печаль стояла с ней);
наконец, четыре ночи
отстоявши на Рабочей,
все ж протиснулась бочком
в 93ий дом,
где пылилося в амбаре
то, что ушлые хазары,
уносясь в Итиль златой,
полагали взять с собой...
Там стояли шифоньеры,
гарнитуры, интерьеры,
стол бильярдный, два кальяна,
фисгармонья, фортепьяна,
дюжина дворцовых стульев,
шляпки из соломы, с тульей,
пять органов, три рояля,
барельеф на пьедестале,
чемоданов Кордильеры,
итальянские портьеры,
Альпы склянок валерьяны,
сарафаны из сафьяна,
облачение раввина,
Робеспьера гильотина,
лапти, шузы и вьетнамки,
кастаньеты и тальянки,
ожерелья, медальоны,
папильотки и лосьоны,
курьи перья, жардиньерки,
гроздья гнева в бонбоньерке,
хлопья и лохмотья платьев,
бюсты, идолы, распятья, –
всё, чем в наш X век
обладает человек...
К Мане вышел человечек –
ну, совсем как огуречик, –
весь зелененький он был
(он рассол с «Тархуном» пил).
Он повел такие речи:
«Всех зараз – не обеспечить,
воля царская темна,
очередь у нас длинна.
Нам ведь надо, для порядка,
ваши перебрать манатки,
не спеша и не в злобе
выбрать, что берем себе...
Потому – такая дата:
завози багаж свой клятый,
не поря горячку зря,
к нам 8го сентября».
«Как же так? – Мария плачет, –
ведь Греблом нам срок назначен!
Не могу я осень ждать,
нам же в мае уезжать...»
«Да не в этот год, дуреха, –
огуречик рек со вздохом, –
а минёт столетий мрак –
и однажды будет так:
князь владимирско-московский,
князь великий (он таковский!)
Дмитрий свет-Иваныч наш
(ты пока пакуй багаж)
выведет войска, зевая,
против темника Мамая
с войском Золотой Орды
(эх, в качель ее туды!)
Это будет, – он глаголит, –
бой на Куликовом поле;
наши победят в бою –
утварь примем мы твою».
...Эй, все люди доброй воли!
Землю топчете доколе –
помните и пойте сей
подвиг Марьюшки моей:
бросила она кафтаны,
шифоньер и фортепьяно
ради вековой мечты...
Смог бы поступить так ты?!

*  *  *

Той порой, в начале марта,
на прокатных таксо-нартах
их селенье посетил
славный поп о.Кирилл.
Сын крещеного хазара,
седоглавый, сухопарый,
ласков, кроток, прост с толпой,
вообще – почти святой.
Он ходил от дома к дому,
помогал тому-другому;
иль ребяток в круг возьмет,
старой байкой их займет:

«Вот что, хлопцы, вам на смех
старый дед сейчас расскажет:
жил когда-то князь Олег
(внук евойный нынче княжит).
К слову, жили мы при нем
там же, где теперь живем.
И подметил как-то князь,
оглядясь вокруг украдкой:
хоть в земле обильна грязь,
нет в его земле порядка.
Мы же – знай себе живем
на своем горбе родном.
Стало быть – он был стратег! –
попалить хазаров нужно;
за конем своим Олег
шкандыбает на конюшню.
Ну а мы, при всем при том,
на своем горбе живем.
А в конюшне, как всегда,
крутятся волхвы с дарами;
«Князь, – рекут, – грядет беда!
Станет конь причиной драмы!»
Ну, а нам чего? – Живем
на пригорочке своем...
Ну, Олег коня прогнал
(предсказаний он боялся);
конь обиженно заржал
и в окрестностях скончался.
Да как раз на месте том,
где от века мы живем.
Князь оплакать прах решил, –
к нам на холм полез неспоро:
тьму яичек подавил,
там и сям порушил норы...
Я, конечно, укусил, –
так бы всякий поступил».

А потом у них в приходе
объявился брат Мефодий,
тучный лакомка, жуир,
винопийца и сатир;
за Кириллом шлялся всюду
и в полях его, паскуда,
грыз – с разумностью бобра –
всходы вечного добра...
Вот однажды, утром ранним,
поп Кирилл зашел и к Мане,
а у ней в дому – тоска:
нет вестей от муженька.
«Тятя, тятя!» – дети плачут
(хочут кушать, не иначе).
Пожалел Кирилл их мать,
стал на кухне хлопотать...
Тут как тут – стихии вроде –
в дом ввалился брат Мефодий;
всё сожрал он, что Кирилл
на неделю наварил:
артишоки,
борщ зеленый,
воблу с пивом,
гриб соленый,
джем клубничный,
ежевику,
жерех-рыбу,
землянику,
«Иней» (йогурт),
кекс лимонный,
лососину,
макароны,
нашараби,
осетринку,
пиво с воблой,
рачьи спинки,
суп-солянку,
торт, тефтели,
устриц горку,
фрикадели,
хачапури,
цепелинай,
чебуреки,
шмальц гусиный,
щи с капустой,
«Экстры» пляшку,
юшку-з-рыбы,
ягод чашку...
А потом и говорит:
«Я придумал алфавит!»
А потом запел, скотина
(аж скворцы слетели с тына),
прочирикал весело
вот какую песенку:
«Выйди, Маня, вечерочком!
Я тебя в твоем садочке,
хоть почти ты бабушка,
поцелую. Ладушки?»
...И настали – расхлебать бы! –
вновь у ней заботы бабьи,
вековечная тоска:
продинамить мужика.
Обещалась в понедельник
вместе сбегать в ближний ельник,
а сама-то не пришла, –
дескать, не́ дали дела;
говорила, – мол, во вторник
сходим вместе в осокорник,
а сама-то не пришла, –
были всякие дела;
обещалася, что в среду
завернет в сосняк к обеду,
а сама-то не пришла, –
заморочили дела;
а под вечер четверговый
посетить клялась дуброву,
но взяла и не пришла, –
были, видимо, дела;
надавала обещаний
в пятницу прийти в ольшаник,
а сама-то не пришла, –
помешали, мол, дела;
говорила, что в субботу
в ивняке покажет что-то,
а сама-то не пришла, –
дескать, важные дела;
посулила в воскресенье
встречу под лесною сенью,
но, в натуре, не пришла, –
типа, грузят, блин,  дела...
Наконец, такое дело
ухажеру надоело;
не джентльмен Мефодий был, –
бабе отомстить решил.
Он явился к ней с Кириллом –
и давай, с умильным рылом –
знал же, сволочь, чем донять! –
в веру местную склонять:
«Ваша вера нашей хуже;
так что ты, пока нет мужа,
не зевай, подсуетись,
в нашу веру запишись.
Например, купить вам сложно
то, что есть хазарам можно,
а у нас ты можешь есть
всё, чего в продаже есть.
Вас религия в субботу
не пускает на работу,
а у нас в сей день на труд
как на праздник люди прут.
Пару слов про обрезанье:
изуверство, истязанье,
мракобесие одно!
Да тебе-то – все равно...
Кстати, вспомним про детишек:
не суем им летом книжек,
а доступны им всегда
солнце, воздух и вода:
на дворе торчит трава,
на траве торчат дрова,
на дровах, торча с утра,
травит травку детвора.
И потом: «хазары», Маня, –
неприличное названье,
обзывательство, скорей,
просто... просто как «еврей»!
...Что? Ты все же не согласна?
Ах, напрасно, ох, опасно!
Не простит Ярило вам
нелояльности к властям!»
Ну, да знамо ведь: хазарки
в кознях тоже не подарки;
мчится Маня поутру
в Лавру, к Фролу и Лавру.
В Лавре встретила Фрола,
про Кирилла наврала,
что Мефодия Кирилл
дефлорировать решил.
Лавра на бюро сошлась,
за охальников взялась;
этого Кирилла, стерву,
по статье 121ой
укатала в Сыктывкар
(он, к тому же, из хазар);
а Мефодия брутально
били делом персональным;
отодрав его как след,
отобрали партбилет.

*  *  *

На Суворовском бульваре
(дом 12а, в амбаре)
три недели – хоть завой! –
Маня бдит, как часовой.
Это вам не сказка, братцы!
В сказке – мужику стараться,
а в реальности – зело
бабам тоже тяжело.
(Не случайно, прямо скажем;
ведь царев Указ был даже,
что должны народ и рать
всяку разницу стирать:
между умственной заботой –
и физической работой,
между миром – и войной,
между летом – и зимой,
меж степными хуторами –
и большими городами,
между следствий – и причин,
и меж женщин – и мужчин.
Вот и результат, фемины:
рожей стали – как мужчины,
гордо известив весь свет,
что в стране-то секса – нет).
В общем, в очереди снова –
бабы, строги и суровы;
заправляет всем как след
самостийный женсовет.
Все – крутые активистки,
диссидентки, суфражистки,
кое-кто из них – чекистки,
остальные – просто киски:
Софа Дэрэх – запевала,
Эма Баит – подпевала,
и еще в придачу к ним –
Ада Соф и Сара Пним...
Скоро сказка говорится,
дело мешкотно творится;
в свой черед (наказ Гребла!)
Маня в кабинет вошла.
...На останках гарнитура
там сидит Губа Не Дура,
с блюдца чай вприкуску пьет
и с коллегой речь ведет:
«Да зачем, скажи, мне дети?
Глупы предрассудки эти!
Мы с приятелем вдвоем
замечательно живем:
в бабьих нуждах ежедневных
знает толк он – точно евнух,
и такой же ласк знаток,
мягок, тих, душой широк;
если день не слишком жаркий,
мы обедаем пуляркой
иль копченым каплуном
с легким молодым вином;
на базар везет нас мерин
(он покладист и проверен),
огород мне пашет вол, –
он смирён, хоть чуть тяжел;
ради шерсти для вязанья –
это ведь мое призванье! –
завела я валуха
(нрав – овечий, ха-ха-ха);
а при выборе партнеров
завсегда со мной мой боров,
добрый, кроткий, и ужель
лучше сука иль кобель?!.»
Отхлебнув немного чая,
ей товарка отвечает:
«Да, каплун хорош... Постой,
вот тебе рецептик мой:
крупного овна зарезав,
шкуру сняв и ножки срезав,
тушу и курдюк мельчат,
луком правят и перчат;
фарш в желудок помещают
и желудок зашивают
(перед этим, стало быть,
не забудь его отмыть).
Меж камней копают яму
и костер разводят прямо;
как огонь с угольев сдут –
тут желудок и кладут.
Сверху землю насыпают,
вновь костерчик разжигают;
подождешь 5-6 часов –
вот твой ужин и готов»...
Наконец, Губа, скучая,
Маню вроде замечает;
говорит ей сквозь зевок
свой заученный стишок:
«По царевому Указу
и Майорову приказу,
заплати-ка, не жалей,
нам за вывоз хрусталей;
но весь скарб такого рода –
достояние народа,
и культуры нашей часть
мы вам не дадим украсть!
Так что прежде полученья
моего соизволенья
объясни-ка всё насквозь:
что – откуда – где взялось».
Маня же – не лыком шита
и не войлоком подбита, –
обо всем наперечет
разъяснения дает:
«Медальон халдейский старый –
от пра-пра... прабабки Сары,
а браслеты и подвески –
Ривочки, ее невестки;
статуэтки – часть приданого
пращурки Рахиль Лавановны,
перстень – свадебный подарок
нашей бабушке Тамаре...
А еще – вот тут, в бумажке –
золотой баран с барашкой;
в столь ответственный момент –
это лично вам презент».
Руки тут Губа воздела
и сквозь пальцы посмотрела:
ладно, мол, вези в Итиль
свой задрипанный утиль.

*  *  *

Через речку, недалечко
есть еще одно местечко,
где бы надо побывать, –
ру́бли в деньги обменять.
Там, в 13ой хибаре
на Смоленском на бульваре,
назначает казначей,
сколько стоит фунт рублей.
(Вот финансовый где гений!
Он количество всех денег
делит каждый день без свар
на количество хазар.)
...Ох, и очередь, ребята!
Мы хазарами богаты:
прибывает всё народ,
ну, а курс – наоборот.
Курс обмена, курс обмана!
По рублю за пол-тумана
здесь давно уж не дают, –
вам не богадельня тут.
(Объясню опять, – для женщин:
денег-то в казне все меньше,
но все больше простофиль,
отъезжающих в Итиль.)
Тут бы и застряла Маня
(Три Рубля зажав в кармане,
чтоб в толпе не потерять)
дней на двадцать-двадцать пять.
Но – удача ей сияла:
подобрался к ней меняла,
сладкой жизнью угнетен,
быстрый разумом Невтон.
(И стрельцов он не боялся,
и Гребла не опасался,
т.к. был он неспроста
из Казани сирота.)
Так Марии подфартило:
денег ей сменял ловчила –
менее, чем казначей,
но зато куда шибчей.
...Всё. Пошла она обратно,
в свой посад. И так понятно:
что́ без мужика смогла –
все поделала дела.
Только где ж супруг твой, Маша?
Извелась, голубка наша;
да не ведает, что он
в прошлой песне был казнен...
Только глядь – бегут в обновах
ей навстречу Лида с Вовой
и кричат на весь квартал:
«Папа весточку прислал!»
Точно, верьте иль не верьте –
Манин адрес на конверте,
штампик почты полевой,
крестик цензора кривой,
да почтовый герб на ленте
(с надписью «Festina lente»),
а потом – уперся взгляд
в дату: 10 лет назад
(т.е. те поры, в которых
был Захар стрельцом на сборах;
видно, почтарю в пути
довелось в корчму зайти)...
«Здрасьте! Я тут – в медсанбате,
весь в бинтах лежу в палате,
в результате свежих ран
я – герой и ветеран.
Всякие в меня стреляли,
да в порочный круг попали,
что висел, от пуль храня,
под рубахой у меня.
Как я есть недострелённый,
то меня определенно
комиссуют – и домой.
Справка есть!
Навеки твой».

(1996 – 2002)

↓ ОГЛАВЛЕНИЕ ПЕСНЬ ОСЬМАЯ →